На главную Все материалы Число осужденных по «московскому делу» достигло пяти

Число осужденных по «московскому делу» достигло пяти

44
0

Беспрецедентная суровость приговоров участникам протестов связана с развалом нового болотного дела, считает эксперт

Кирилл Жуков, который 27 июля в ходе несогласованной акции в поддержку независимых кандидатов в Мосгордуму приподнял забрало шлема бойца Росгвардии, приговорен в среду Тверским судом к трем годам колонии общего режима. Его признали виновным в применении насилия в отношении представителя власти (ч. 1 ст. 318 УК). В приговоре говорится, что Жуков, действуя умышленно и зная, что перед ним находится представитель власти при исполнении, нанес тому один удар в голову левой рукой, пытаясь сорвать шлем, отчего пострадавший испытал физическую боль. Следствие провело специальную экспертизу, установившую, что даже небольшое воздействие рукой на забрало шлема снизу вверх вызывает отклонение головы назад и плотный контакт ремешка с кожными покровами подбородочной области. Сам Жуков доказывал, что лишь взмахнул рукой перед забралом полицейского, так как хотел привлечь его внимание к пострадавшей на акции женщине. Но к этим словам суд отнесся «критически» – их целью было смягчить тяжесть содеянного, объяснила судья.

Мещанский суд в среду приговорил к 3,5 года колонии общего режима Евгения Коваленко. Он признан виновным в применении насилия в отношении двух сотрудников правоохранительных органов: одного толкнул, а в другого бросил мусорный бак. «Достоверно зная, что находящийся перед ним Терещенко находится при исполнении обязанностей, с силой толкнул того двумя руками в область туловища справа, отчего тот потерял равновесие и упал с высоты собственного роста на гранитные ступени, испытав физическую боль», – зачитывала судья. Продолжая реализовывать преступный умысел, Коваленко схватил обеими руками за бронежилет бойца нацгвардии Максима Салиева, резко дернул и потащил его на себя, причиняя тому физическую боль. После того как Терещенко оттолкнул Коваленко, тот схватил урну и бросил ее в полицейских, попав Салиеву в нижнюю часть спины. Как следует из приговора, полицейский испытал при падении не только физическую боль, но и моральные страдания, так как вспомнил в этот момент о необходимости исполнять свои обязанности.

Сам Коваленко на суде объяснял, что не хотел причинять вред, а просто пытался отпугнуть полицейских, которые избивали участников акции. Но, заявила судья, к его доводам суд относится критически, они опровергаются материалами дела и направлены на то, чтобы избежать наказания. «Суд отмечает последовательный и целенаправленный характер действий подсудимого, что свидетельствует о наличии у него преступного умысла на применение насилия», – говорится в приговоре. Доводы же о неправомерности действий сотрудников полиции не могут быть рассмотрены в рамках данного дела и в качестве доказательства подсудимого использованы быть не могут, подчеркнула судья.

Защитник Коваленко Мансур Гильманов напоминает, что инкриминированная его подзащитному статья является преступлением против порядка управления. Получается, что избиение мирно выступающих граждан и есть форма государственного управления, рассуждает он.

Адвокат Жукова Светлана Байтурина называет приговор ее подзащитному беспрецедентно суровым: традиционно такие дела оканчиваются штрафом, максимум – условным сроком. Нестандартными оказались и сроки этого процесса: следствие провели за три дня, суд – за день. Защита обжалует приговор и намерена дойти до Страсбургского суда, обещает адвокат.

Это уже второй «судный день» над участниками протестов. Накануне блогер Владислав Синица получил пять лет тюрьмы за твит, который квалифицировали как призыв причинить вред детям сотрудников правоохранительных органов. Техника Ивана Подкопаева приговорили к трем годам за то, что он распылил в сторону росгвардейцев перцовый газ, а предпринимателя Данила Беглеца, потянувшего за руку полицейского, – к двум годам колонии. Их дела рассматривались в особом порядке, оба не отрицали вину.

Гильманов отмечает, что нет существенной разницы между приговорами тем, кто пошел на сделку с правосудием, и тем, кто вину не признает. Это свидетельствует о том, что решения политические – цифра спущена сверху и юридические нюансы особого значения не имеют, считает адвокат.

Стоит напомнить, что участники схожей по масштабам несогласованной акции в Москве 26 марта 2017 г., также осужденные по ч. 1 ст. 318, получили гораздо меньшие наказания – от 8 месяцев до 2,5 года. Например, Станислав Зимовец, попавший кирпичом в спину командира ОМОНа, был приговорен к 2 годам 6 месяцам колонии, а Дмитрий Крепкин, ударивший ногой то ли по дубинке, то ли по бедру омоновца, – к году и 6 месяцам. И только Андрею Косых за удар кулаком по защитному шлему одного полицейского и удар ногой в шею и нижнюю челюсть другому присудили 3 года 8 месяцев тюрьмы – но там уже речь шла о насилии, опасном для жизни и здоровья (ч. 2 ст. 318).

Приговоры по «московскому делу» примерно такие же, как по болотному в 2012 г., только на этот раз такого воздействия на правоохранителей со стороны протестующих не было, отмечает политолог Алексей Макаркин. По его мнению, этими приговорами обозначены новые правила игры: «Если раньше человек ударил [полицейского] по зубам и что-то произошло с зубной эмалью и ему дали [реальный] срок, то теперь примерно такой же срок, чуть меньший, дается человеку, который просто поднял забрало, а два года – тому, кто просто схватил полицейского за руку». В болотном деле официальные обвинения выглядели серьезнее, указывает эксперт. На Болотной все было куда жестче, это еще в каком-то смысле были воспоминания о 1990-х гг., когда дрались с полицейскими и это не влекло за собой таких сроков, отмечает Макаркин: «Болотная же была определенным этапом: нам стало ясно, что государство исходит из того, что если поднял руку на полицейского – отправляйся за решетку. А если полицейский поднял руку на тебя, он получит благодарность». На этот раз силовикам тоже хотелось кого-то наказать, но новое болотное дело развалилось, напоминает эксперт: «Поэтому они исходили из того, что любой человек, который поднял руку, и не просто поднял, а этой рукой как-то дотянулся до полицейского, он должен отправиться за решетку. А так как ничего серьезного накопать не удалось, то выбирали из того, что было».

Мнения

Москва-сортировочная
Быстрые и суровые приговоры за «насилие» против полицейских подтверждают особое место силовиков в российском обществе

Чрезмерно жесткие приговоры по «московскому делу» сродни психотерапии для силовиков: нового болотного дела не получается, но получается подтвердить их статус людей первого сорта, одно касание которых обывателем может обернуться для него несколькими годами колонии.

Дело о массовых беспорядках в Москве фактически развалилось, но за все, что в прямом и переносном смысле касается правоохранителей (ст. 318 УК), приговоры штампуются один за другим. К самому большому сроку – 5 годам лишения свободы – приговорен Владислав Синица за рассуждения в Twitter о рисках насилия для детей полицейских. 3,5 года получил Евгений Коваленко за то, что толкнул одного полицейского и бросил урну в сторону другого. К 3 годам – Кирилл Жуков за то, что дернул за шлем нацгвардейца. К такому же сроку – Иван Подкопаев за то, что распылил перцовый газ в сторону силовиков. К 2 годам – Данила Беглец за то, что потянул за руку полицейского, который задерживал протестующих.

Четверо из пяти осужденных приговорены формально за применение насилия к представителю власти, неопасного для их жизни и здоровья. Пострадавшие силовики заявляют, что толчки и броски причинили им физическую боль, но великодушно просят суды наказывать злодеев не по максимуму (гособвинение просило еще большие сроки). В то же время заснятые на видео избиения правоохранителями не оказывающих им сопротивления демонстрантов не расследуются. СКР отказался рассмотреть заявления Алексея Семенова и Андрея Кургина об избиениях сотрудниками ОМОНа, Тверской суд отказал им в удовлетворении жалоб на отказ провести доследственную проверку (у обоих зафиксированы ссадины, кровоподтеки, гематомы и ушибы). Константину Коновалову, которому полиция сломала ногу, отказано в возбуждении уголовного дела. Не дан ход расследованию угроз из анонимного письма отставных силовиков, которое цитировали не малопопулярные блогеры, а федеральные телеканалы с многомиллионными аудиториями. Люди в погонах получают лишнее подтверждение, что для государства они люди первого сорта, обыватели – второго.

Реальные сроки для метателей урн – это частичная моральная компенсация силовикам за то, что нового болотного дела не получилось, считает политолог Алексей Макаркин. Замах был на большой показательный процесс, на «московское дело» было брошено много следователей – но дело разваливается, доказательства массовых беспорядков не набираются. Кремлю нужно показать, что государство не отречется от человека в погонах, не накажет за чрезмерное рвение, не даст спуска их обидчикам, пусть даже виртуальным, – чтобы они, зная это, могли и дальше, натянув маски, бить на улицах мирных людей.   Владимир Рувимский

Как силовая машина отрывается от здравого смысла
Социолог Кирилл Титаев о деле Ильи Азара как проблеме сочетания закона, ответственности и права на ошибку

Волна уголовных и административных дел, связанных с оппозиционной активностью, показала образованному классу летом 2019 г. многие модели работы российской правоохранительной и судебной машины. Кроме особенных приемов работы по «политическим» делам происходящее обнажило и фундамент правоохранительной системы. Во всех делах проявилось стремление полиции представить себя как объективную машину по «применению закона», которая работает вопреки здравому смыслу.

Вечером минувшего понедельника в отдел полиции доставили журналиста и муниципального депутата Илью Азара. В самом доставлении нет ничего необычного – за последнее время это стало привычной практикой. Проблема в том, что задержали его, когда он вышел из квартиры на общий балкон на несколько минут, а в квартире оставалась его дочь, которой еще не исполнилось двух лет. Жена Азара сообщила, что когда она приехала домой, то обнаружила квартиру открытой, а девочку в одиночестве. По поводу действий сотрудников полиции уполномоченный по правам ребенка в Москве обратился к прокурору города с вопросом о том, не являются ли действия правоохранителей оставлением ребенка в опасности. Замечу, кстати, что протокол по поводу участия Азара в митинге 31 августа, для которого его и доставляли в полицию, Мещанский суд Москвы вернул для устранения недостатков.

Закон о полиции прямо говорит (ст. 27) о том, что «сотрудник полиции независимо от замещаемой должности, места нахождения и времени суток обязан: оказывать первую помощь <…> гражданам, находящимся в беспомощном состоянии либо в состоянии, опасном для их жизни и здоровья». В общем, алгоритм действий сотрудников полиции в подобной ситуации давно известен и отработан. Полицейские, которые работают с обычными преступлениями и административными правонарушениями, а не с политическими задержаниями, отлично его знают, ведь часто задерживаемые за бытовые преступления или правонарушения оказываются в доме с детьми. Есть два пути. Либо сотрудники полиции вместе с задержанным дожидаются другого законного представителя ребенка (родственника, проще говоря). Либо полицейские вызывают сотрудников подразделений по делам несовершеннолетних (которые, как правило, имеют, пусть и оставляющую желать лучшего, специальную подготовку для работы с детьми) и органов опеки, после чего ребенок едет в полицию вместе с родителем или в специальное учреждение, откуда родители могут его забрать, если не стоит вопрос о лишении родительских прав. Понятно, что все эти варианты не очень приятные, но в любом случае более разумные, чем просто оставление ребенка в открытой квартире.

Давайте посмотрим на ситуацию со стороны. Почему сейчас на страницах газеты следует доказывать обществу, что полицейские не должны оставлять ребенка одного, когда всего-то и было нужно, что полчаса подождать приезда матери, чтобы скандал не возник? Стоят ли полчаса работы полицейских всероссийского скандала и снижения доверия к полиции? Существующая правоохранительная машина совершает постоянную и ежедневную подмену здравого смысла сложными «правовыми процедурами», инструкциями и законами, которые все равно не защищают нас от поступков конкретных сотрудников правоохранительных органов.

Законы, ведомственные инструкции и другие правила, безусловно, нужны. Но их применение всегда должно опираться на здравый смысл, иначе мы должны утонуть в инструкциях по применению положений о применении норм закона. И именно с точки зрения здравого смысла каждое конкретное действие должно оцениваться как общественностью, так и ведомственным начальством, и судами. Есть прямое нарушение закона или инструкции. Но закон всегда оставляет конкретному низовому полицейскому или любому другому бюрократу простор для принятия решения – дискрецию. Это нормально. И эти решения мы вполне можем оценивать как разумные или неразумные даже в тех случаях, когда прямого нарушения закона (преступления, правонарушения, проступка) нет.

Отечественная же система старается спрятаться в кокон мнимой «объективности», подпирается экспертизами и детальными регламентами там, где в этом нет никакой необходимости. Например, на этой неделе вынесен приговор Владиславу Синице, который опубликовал в твиттере пост о детях силовиков. Не касаясь самого приговора и поста, спросим: зачем суду понадобилась экспертиза для понимания смысла текста, который понятен любому интеллектуально развитому первокласснику (кроме одного слова, пожалуй, смысл которого судья могла узнать за 10 секунд поиска)?

Причина проста. Как только вы признаете, что имели дискрецию и приняли решение (подождать или не подождать маму ребенка, возбуждать или не возбуждать уголовное дело), возникает ответственность. А ответственность – это то, чего любой разумный бюрократ, в погонах или без оных, старается избежать. Это не я определил, что высказывание преступно, – это эксперт. Это не мое решение – так написано в инструкции.

Однако этот отказ брать на себя ответственность за решения (читай – за конкретное применение закона) бьет и по самим правоохранителям, судьям, да и вообще чиновникам. Образ идеальной машинки по «применению закона» как бы лишает их права на ошибку. Оправдательный приговор – пятно на биографии следователя и прокурора. Отмена судебного решения – признак некачественной работы суда. Ведь они не принимают решение, они просто применяют закон. Значит, если они применили его неправильно, они сделали это либо по неграмотности, либо по злому умыслу.

Миф о возможности «просто применить норму закона» – фундаментальная проблема, заставляющая любой ценой уходить от ответственности и одновременно отказываться признавать свои ошибки. Парадоксальным образом, чтобы получить право на ошибку, нужно сначала научиться брать на себя ответственность. А чтобы брать на себя ответственность, нужно смотреть на свои действия с позиции здравого смысла.

Без этого силовая машина отрывается от общества. Введение судов присяжных на районном уровне, произошедшее чуть больше года назад, показало, насколько судебно-правоохранительная система оторвалась от людей, права которых она защищает. Суды присяжных находят аргументы обвинения неубедительными более чем в 20% случаев. Это примерно соответствует мировой практике – тут нет ничего необычного и тут нет проблемы. Проблема в том, что российские профессиональные судьи находят их неубедительными в 100 раз реже. А ведь есть все основания полагать, что, зная о суде присяжных, сторона обвинения будет готовиться максимально тщательно. Ощутимый разрыв между профессиональными судьями и судом присяжных есть и в остальных странах мира. Только разрыв не в 100, а в 5–10 раз. Это и показывает, насколько российская правоохранительная и судебная системы живут в автономном мире, в изоляции от людей, в изоляции от здравого смысла.

Оставление в пустой квартире девочки, которой нет и двух лет, – маленький эпизод, в котором видно расчеловечивание нашей правоохранительной системы, которое, к сожалению, касается не только оппозиционных журналистов и политиков, но и всех нас. Не только в политических делах, да и не только в уголовных, но и во всех других.

Автор благодарен Максиму Оленичеву за помощь в подготовке материала

Автор — ассоциированный профессор социологии права им С.А.Муромцева Европейского университета в Санкт-Петербурге

Ведомости

 

 

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Введите текст комментария
Введите ваше имя